В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по
делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек,
и зашел разговор о знаменитом красовском деле. Федор Васильевич
разгорячился, доказывая неподсудность, Иван Егорович стоял на своем, Петр же
Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и
просматривал только что поданные «Ведомости».
— Господа! — сказал он, — Иван Ильич-то умер.
— Неужели?
— Вот, читайте, — сказал он Федору Васильевичу, подавая ему свежий,
пахучий еще номер.
В черном ободке было напечатано: «Прасковья Федоровна Головина с
душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине возлюбленного
супруга своего, члена Судебной палаты, Ивана Ильича Головина,
последовавшей 4-го февраля сего 1882 года. Вынос тела в пятницу, в час
пополудни».
Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его. Он болел
уже несколько недель; говорили, что болезнь его неизлечима. Место оставалось
за ним, но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может
быть назначен на его место, на место же Алексеева — или Винников, или
Штабель. Так что, услыхав о смерти Ивана Ильича, первая мысль каждого из
господ, собравшихся в кабинете, была и том, какое значение может иметь эта
смерть на перемещения или повышения самих членов или их знакомых.
«Теперь, наверно, получу место Штабеля или Винникова, — подумал Федор
Васильевич. — Мне это и давно обещано, а это повышение составляет для меня
восемьсот рублей прибавки, кроме канцелярии».
«Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, — подумал
Петр Иванович. — Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет говорить, что
я никогда ничего не сделал для ее родных».
— Я так и думал, что ему не подняться, — вслух сказал Петр Иванович. -
Жалко.
— Да что у него, собственно, было?
— Доктора не могли определить. То есть определяли, но различно. Когда я
видел его последний раз, мне казалось, что он поправится.
— А я так и не был у него с самых праздников. Все собирался.
— Что, у него было состояние?
— Кажется, что-то очень небольшое у жены. Но что-то ничтожное.
— Да, надо будет поехать. Ужасно далеко жили они.
— То есть от вас далеко. От вас всё далеко.
— Вот, не может мне простить, что я живу за рекой, — улыбаясь на
Шебека, сказал Петр Иванович. И заговорили о дальности городских расстояний,
и пошли в заседание.
Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и
возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый
факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда,
чувство радости о том, что умер он, а не я.
«Каково, умер; а я вот нет», — подумал или почувствовал каждый. Близкие